Ольга (o_berezinskaya) wrote,
Ольга
o_berezinskaya

"Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги"; "Роман без вранья"

Читая воспоминания Мариенгофа, ближайшего друга Есенина, не могла отделаться от ощущения, что Бунин не так уж и неправ.



Удивительные мемуары. Он пишет о ближайшем друге, которого любил, но у меня как читателя - этой любви не возникает.
Бравурность, честолюбие, жажда славы, использование людей. Все их подвиги кажутся немного стыдными из сегодняшнего дня - вот написали свои стихи на стенах Сретенского монастыря (первые, кто додумался до этого), вот облапошили мецената, пообещав ему прибыль, вот заняли ванную комнату в коммуналке и жили в ней, греясь от печки, остальные пусть выкарабкиваются, как хотят, вот первым делом сожгли икону.

С Есениным все еще печальнее:

"Невероятнейшая чепуха, что искусство облагораживает душу.
....
Ни в одних есенинских стихах не было столько лирического тепла, грусти
и боли, как в тех, которые он писал в последние годы, полные черной жутью
беспробудности, полного сердечного распада и ожесточенности.
Как-то, не дочитав стихотворения, он схватил со стола тяжелую пивную
кружку и опустил ее на голову Ивана Приблудного — своего верного Лепорелло.
Повод был настолько мал, что даже не остался в памяти. Обливающегося кровью,
с рассеченной головой Приблудного увезли в больницу.
У кого-то вырвалось:
— А вдруг умрет?
Не поморщив носа, Есенин сказал, помнится, что-то вроде того:
— Меньше будет одной собакой!"


Тот случай, когда читаешь роман, и главный герой не вызывает симпатии. Да и в авторе не уверена. Это какой-то другой век с другими ценностями - наглостью, бесшабашностью, и самое главное - отсутствием всяких сантиментов.

В семье Мариенгофа не принято было нежничать, делиться чувствами.

Лучший друг Мариенгофа кончает самоубийством. Единственный сын также покончит с собой в 17 лет. Отец был убит, когда вышел за Анатолием, который решил погеройствовать и пострелять из пистолетика с крыши дома. Он пережил ужасные страдания.

"Многие спрашивали:

— Кира это сделал из-за той девчонки?

— Нет, нет!

Вообще, мне кажется, что человек не уходит самовольно из жизни из-за чего-то одного. Почти всегда существует страшный круг, смыкающийся постепенно.

— Это ужасно! — говорит человек сам себе.

— И это ужасно.

— И это.

— И это.

И стреляет себе в сердце, принимает яд или накидывает петлю".



Случайно на платформе ростовского вокзала я столкнулся с Зинаидой
Николаевной Райх. Она ехала в Кисловодск.
Зимой Зинаида Николаевна родила мальчика. У Есенина спросила по
телефону: — Как назвать?
Есенин думал, думал — выбирая нелитературное имя — и сказал:

Константином. После крещенья спохватился:
— Черт побери, а ведь Бальмонта Константином зовут.
На сына посмотреть не поехал.
Заметив на ростовской платформе меня, разговаривающего с Райх, Есенин
описал полукруг на каблуках и, вскочив на рельсу, пошел в обратную сторону,
ловя равновесие плавающими в воздухе руками.
Зинаида Николаевна попросила:
— Скажите Сереже, что я еду с Костей. Он его не видал. Пусть зайдет,
взглянет. Если не хочет со мной встречаться, могу выйти из купе.
Я направился к Есенину. Передал просьбу.
Сначала он заупрямился:
— Не пойду. Не желаю. Нечего и незачем мне смотреть.
— Пойди — скоро второй звонок. Сын же ведь.
Вошел в купе, сдвинул брови. Зинаида Николаевна развязала ленточки
кружевного конвертика. Маленькое розовое существо барахтало ножками...
— Фу! Черный!.. Есенины черные не бывают...
— Сережа!
Райх отвернулась к стеклу. Плечи вздрогнули.
— Ну, Анатолий, поднимайся.
И Есенин легкой, танцующей походкой вышел в коридор международного
вагона.

-----------

Держась за руки, мы бежали с Есениным по Кузнецкому Мосту.
Вдруг я увидел его. Он стоял около автомобиля. Опять очень хороший
костюм, очень мягкая шляпа и какие-то необычайные перчатки. Опять похожий на
иностранца... с нижегородскими глазами и бритыми, мягко округляющимися,
нашими русапетскими скулами.
Я подумал: "Хорошо, что монументы не старятся!" Так же обгоняющие
тыкали в его сторону пальцами, заглядывали под шляпу и шуршали языками:
— Шаляпин.
Я почувствовал, как задрожала от волнения рука Есенина. Расширились
зрачки. На желтоватых, матовых его щеках от волнения выступил румянец. Он
выдавил из себя задыхающимся (от ревности, от зависти, от восторга) голосом:
— Вот так слава!
И тогда, на Кузнецком Мосту, я понял, что этой глупой, этой
замечательной, этой страшной славе Есенин принесет свою жизнь.

------------------

А когда-то Есенин хотел жениться на дочери Шаляпина, рыженькой, веснушчатой дурнушке.

Потом — Айседора Дункан.

И все для биографии.

Есенин — Шаляпина!

Есенин — Дункан!

Есенин — Толстая!

Кого же любил Есенин?

Больше всех он ненавидел Зинаиду Райх.

Вот ее, эту женщину, с лицом белым и круглым, как тарелка, эту женщину, которую он ненавидел больше всех в жизни, ее — единственную — и любил.
Tags: books
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments